Татьяна (s0no) wrote,
Татьяна
s0no

О трудностях перевода, культурном шоке и устрицах с лимоном, или как я ездила в Париж

(Продолжение. Начало здесь и здесь.)

Конечно, попав в Париж, невозможно было обойти стороной его музеи. Самый известный из них – Лувр.

 

Первой неожиданностью оказался вход. Попасть внутрь можно было отнюдь не с парадного крыльца, а через стеклянную пирамиду во дворе. Она была построена в 1989 году – совсем недавно, и я видела ее на фотографиях, не понимая, что это такое и зачем она нужна. Ее автором был вовсе не француз, а американец китайского происхождения Йо Минг Пей. В своем отечестве не нашлось архитектора, способного справиться с таким проектом. Постройка этой пирамиды породила в свое время ожесточенные споры – она резко выпадает по стилю из всего дворцового ансамбля. Потом общественность смирилась.

Честно говоря, мне эта пирамида режет глаз до сих пор. Да, любой город – живое существо. Он растет, развивается, меняется в потоке времени. Его нельзя законсервировать, как насекомое в янтаре. Но как-то хочется сохранить неизменными хотя бы какие-то его части, геометрию пространства, в котором жили люди задолго до нас, его цвет, фактуру и настроение.

Эта пирамида убивает во дворе Лувра всё. Но она там есть, и, видимо, останется навсегда. В вестибюле лежали бесплатные буклеты с планом музея и текстами на основных европейских языках, японском, китайском и даже польском. Русского я не нашла – видимо, туристы из СССР были не слишком частыми гостями. На плане было обозначено расположение самых известных шедевров из коллекции музея.

Коридоры и залы Лувра показались мне аскетично простыми по сравнению с варварской пышностью интерьеров Эрмитажа. Оставив первый этаж на потом, я пошла к статуе, фотография которой много лет висела над моим письменным столом. Ника Самофракийская – богиня победы, летящая с небес. Кто создал этот шедевр? Какая женщина могла быть моделью?

Наверное, в то время боги спускались на землю. Все было проще – старый Пан под настроение играл на свирели и помогал землепашцам в их нелегком труде, своенравная Афина любила позабавиться, иногда участвуя в человеческих войнах, поддерживая любимчиков вроде Одиссея, да и сам Зевс не раз домогался земных красавиц.


Ника Самофракийская
 

Отчего ж и Нике не спуститься с Олимпа? Ясноокая богиня, дары которой более желанны, чем красота, приносимая в мир Афродитой.

Правда, мало кто знает, что ее мать Стикс – олицетворение ужаса, а богиня Зависть – косоглазая старуха с раздвоенным языком, с кончика которого капает яд – родная сестра, всегда и везде стоящая у нее за спиной.

Пройдя по залам второго этажа, я пошла к Джоконде. Приблизиться к картине оказалось невозможно – ее окружала плотная стена туристов. Больше всего среди них было японцев. Они щебетали на своем птичьем языке, пытались протиснуться вперед. Людское море волновалось, перетекало из одного угла в другой, туристы менялись, выходя из зала, вместо них тут же появлялись другие.

В стороне у стенки неподвижно стоял невысокий мужчина средних лет. В мятом костюме невнятного мышиного цвета, с залысинами и наметившимся брюшком он выглядел как клерк из конторы средней руки. Сжав пухлые кулачки, он не отрываясь смотрел на картину. Не отрываясь, не моргая и, кажется, даже не дыша.

Когда через пару часов я зашла в этот зал еще раз, он все еще стоял на том же самом месте. Людской поток обтекал его, как колонну, пристроенную к стене – он не видел никого вокруг. Лицо его было напряженным, а глаза сияли нездешним блеском.

Что это было? Волшебная сила искусства? Страсть к давно умершей женщине, не отягощенная стиркой грязных носков и чадом подгоревшей на сковородке рыбы – любовь, которую древние называли словом «агапе»? Прикосновение духа к божеству, самоотдача, не требующая ничего взамен.

По Лувру я ходила полдня. Количество впечатлений, полученное за это время, было таким, что вместить в себя что-то еще уже не представлялось возможным. Я вышла на набережную. Было ветрено, но еще по-летнему тепло.

По Аркольскому мосту я дошла до собора Парижской богоматери. Он был почти пустым – несколько посетителей терялись в полутьме. Огромное пространство освещалось только проникающими через витражи солнечными лучами. Слишком огромное, чтобы в нем было уютно маленькой человеческой душе. Дом для бога, вместилище высших сил. В нем короновали и отпевали монархов, освящали браки королей и молились за прекрасную Францию. Выйдя на площадь, я оглянулась. С верхнего яруса фасада за мной внимательно наблюдали горгульи. А по колоннаде, едва заметная снизу, скользила тень горбуна.

По вечерам мы разговаривали с Патриком и Паскаль на самые разные темы. Они уже успели повидать мир и рассказывали мне о Европе. Патрик прекрасно говорил по-английски и по-испански. У Паскаль немецкий был практически родным языком – она выросла в Германии. Английский она знала хуже и брала уроки у преподавателя. Занималась она два раза в неделю по телефону. Для меня это было совершенно необычным – мне всегда казалось, что с преподавателем нужно сидеть нос к носу. А тут она просто снимала трубку и читала вслух домашнее задание, выслушивая замечания преподавателя.

Дети Патрика от первого брака, иногда приходившие к нему по вечерам в гости, тоже говорили на двух языках помимо французского.

Днем я продолжала ходить по музеям. Музей д’Орсэ был устроен в здании бывшего железнодорожного вокзала. Расположенный на берегу Сены прямо напротив Лувра, построенный совсем недавно – в 1900 году, уже в 1986 он был преобразован в музей с крупнейшей в мире коллекцией французской живописи и скульптуры конца 19 – начала 20 веков. Когда зашла речь о реконструкции вокзала, предлагались разные решения – снести и построить жилой квартал, организовать офисный центр. Победила любовь к изящным искусствам – здание стало музеем.

В Петербурге при перестройке Варшавского вокзала, тоже расположенного недалеко от центра города, о возможности устройства в нем музея речь даже не заходила – без всяких споров был построен торгово-развлекательный центр.

Планировка музея д’Орсэ напоминает его изначальное предназначение. Просматриваются бывшие перроны и другие помещения вокзала. Когда я ходила по его коридорам, в голову почему-то упорно лезло выражение «музейное дело». Кажется, в СССР издавался такой журнал. А может быть, и нет. Но выражение упорно всплывало – меня потрясла не столько коллекция картин, сколько то, как она была выставлена – это был еще один элемент культурного шока.

До этого понятие «музейное дело» связывалось у меня разве что с образом пенсионерки-смотрительницы, сидящей в уголке зала на антикварном стуле, и наблюдающей за посетителями через сдвинутые на кончик носа очки. Ну и, наверное, за заднем плане сознания к нему пристегивалось еще слово «искусствовед».

Здесь это выражение раскрылось совсем с другой стороны. Планировка залов, освещение каждой картины, противопожарные датчики и щиты, охранная сигнализация, указатели в каждом коридоре, туалеты, бесплатные буклеты для удобства туристов – даже в Эрмитаже, гордости советской культуры, уровень организации и сервиса даже близко не соответствовал тому, что я увидела.

Как-то вечером мы с Патриком поехали погулять по вечернему Парижу. Возвратившись к дому, Патрик стал искать место для парковки. Пришлось три раза объехать вокруг квартала – все было битком забито машинами. Расстояние между бамперами припаркованных автомобилей не превышало 20-30 сантиметров. Было такое ощущение, что они парковались, подъезжая друг за другом. Наконец мы обнаружили свободное место. С моей точки зрения втиснуть туда машину можно было разве что двигая ее боком, под углом в 90 градусов к направлению движения.

- Не бойся, ТатьянА, сейчас я покажу тебе, как паркуются в Париже, - смеялся Патрик. – Выйди и посмотри со стороны.

Я вышла. Процесс парковки выглядел так. Медленно подъехав к стоящему перед свободным местом автомобилю, Патрик вывернул руль и тихонько толкнул его бампером. Машина послушно подалась вперед, освободив немного пространства. Задним ходом он толкнул другой автомобиль – еще немного свободного места. Потом маневр был повторен несколько раз – и его «Пежо» аккуратно прижался к тротуару. Ни одна машина не стояла на передаче или ручном тормозе, ни одна сигнализация не сработала, а все бамперы были строго на одной высоте. Этот трюк для меня был чем-то сродни фокусу Гудини – советские машины с их углом поворота колес и совершенно разномастными и разновысокими бамперами при одинаковом клиренсе парковать так было совершенно невозможно.

Еще один из крупнейших музеев, Центр Помпиду, тоже невозможно было не посетить. Представьте себе нечто, напоминающее бетонный параллелепипед, окруженный строительными лесами, навесными лестницами и пароходными трубами. Причем все это раскрашено в яркие цвета – красный, желтый, синий, зеленый. Архитектура здания, напоминающего нефтеперегонный завод, символизирует основное назначение центра - массовое «производство» культуры. Мне оно показалось инородным телом, случайно упавшим в строгий классический ансамбль парижских улиц.


Центр Жоржа Помпиду. Фрагмент фасада.
Фото взято отсюда.
 

Впрочем, французы всегда были склонны к радикальному решению проблем. Город, основанный римлянами в 1 веке до нашей эры, когда еще не было Франции, а эти места назывались Галлией, за двадцать веков приобрел уникальный исторический облик. Однако в девятнадцатом веке префект Эжен Осман, «министр по делам Парижа», как называли его современники, снес 25000 зданий, построил 70000 новых, проложил сто километров улиц, заложил две площади с радиальной структурой прилегающих к ним проспектов (площадь Этуаль, площадь Республики), многочисленные скверы и два огромных парка – Булонский лес и Венсеннский лес.

На правом берегу были сооружены крупнейший продовольственный рынок Ле Аль («чрево Парижа»), здание парижской Гранд-Опера, базилика Сакре-Кёр и три больших вокзала. Париж буквально преобразился.

С такими архитектурными традициями втиснуть в центр одно здание, выпадающее из стиля – просто мелочь, не стоящая внимания.

Коллекция Национального музея современного искусства, выставленная в Центре Помпиду, поражала. Посмотреть все было невозможно, и описать словами то, что я там увидела - тоже. Матисс, Шагал, Кандинский, Миро, Клее, Леже - даже альбомы с репродукциями их картин в СССР найти было непросто, что уж говорить о возможности увидеть оригиналы.



Хуан Миро. Голова мужчины. 1935 г., картон, масло.
Париж, Национальный музей современного искусства, Центр Жоржа Помпиду.
 

В один из дней я поехала на Монмартр. Конечно, богема, прославившая этот район, давно уже схлынула оттуда, однако узкие улочки, многочисленные кафе и террасы сохраняют очарование и дух прошлого. На вершине холма стоит базилика Сакре Кёр – Святое сердце.

- Мы, французы, не любим этот собор, - говорил мне Патрик. – Он похож на дурацкий кремовый торт.

Что-то верное в этом наблюдении было. В сам собор я не попала, он был закрыт. На площади вокруг него прямо на асфальте торговцы выложили свой товар – от картин и открыток до сумочек, кошельков и бижутерии.

- Мадам, купите сумку, - пристал ко мне веселый молодой араб, заметив, что я смотрю на гобеленовый ридикюльчик, отделанный мягкой кожей. – Всего 200 франков!

Я пожала плечами. Денег было так мало, что 200 франков показались мне непомерной платой за такой пустячок.

- К сумке я добавлю кошелек, - продолжал соблазнять меня продавец.

- 150 франков, - быстро сбросил он цену, заметив, что я собралась уходить.

За десять минут сумка подешевела в три раза.

У торговца картинами я купила акварель с изображением тихого переулка на Монмартре и, выпив кофе на террасе маленького кафе, пошла к метро. Я собиралась съездить на кладбище Пер-Лашез. Это одно из самых известных кладбищ в мире. Бывший монастырский сад раньше принадлежал ордену иезуитов, потом был конфискован и продан на аукционе. Впоследствии эту землю Париж выкупил у частных владельцев.

На протяжении двухсот лет здесь хоронили выдающихся людей. Здесь лежат Гийом Апполинер и Оноре де Бальзак, Сара Бернар и Винченцо Беллини, Пьер Бомарше и Эжен Делакруа, Амедео Модильяни и Жан-Батист Мольер.

Кладбище было совершенно безлюдным. Огромная территория с множеством мраморных надгробий, скульптур и фамильных усыпальниц. Я пошла по дорожке вглубь. Шумели на ветру деревья и пели птицы. Живым нечего было здесь делать. На повороте дорожки я услышала крик. В десятке метров от меня из-за гробницы вылез огромный чернокожий мужчина. Он бешено махал руками, пытаясь привлечь мое внимание. Его появление было столь неожиданным, а сам он так не соответствовал этим белоснежным ангелам и скорбным лицам на стелах, что я остановилась. В голове зазвучали строчки в исполнении Вертинского:

«И снится мне — в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр Вам подает манто».

Странная вещь – человеческая память. Причем здесь притоны? Почему манто? У меня в жизни не было никакого манто. Но лиловый негр стоял прямо передо мной. Я подошла ближе. Стало можно разобрать слова.

- Мадам, - кричал он мне, - направо, сверните направо! Вы должны это видеть. Там, куда он показывал, находился строгий саркофаг из гранита с распятием на крышке. Это была могила Эдит Пиаф. Здесь благодарная Франция похоронила великую певицу и великую женщину. И что могло быть большим признанием, чем искреннее желание обычного кладбищенского служащего привести случайного посетителя именно сюда, к этому простому серому камню. 


Вечером, когда я вернулась домой, Патрик сказал: "Завтра мы едем на Лазурный берег смотреть регату. Это последняя регата сезона, там будет весь Париж. Я не могу это пропустить». И мы уехали. 

(окончание следует)

</div>
Tags: путешествия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments