Татьяна (s0no) wrote,
Татьяна
s0no

Categories:

О трудностях перевода, культурном шоке и устрицах с лимоном, или как я ездила в Париж

(Продолжение. Начало здесь)

17 сентября я улетела в Париж. Патрик встретил меня в аэропорту с цветами. Цветы были розовыми, собранными в плотный букет, над которым висело легкое облачко каких-то крохотных белых соцветий. Все это было обернуто в перламутровую бумагу и перевязано розовой ленточкой. Наши чахлые тюльпаны с аптечными резиночками на лепестках, розы, бутоны которых так никогда и не распускались в вазах и гвоздики, которые у меня почему-то всегда ассоциируются с кладбищем, показались мне унылыми, как картонные декорации к сказке.

- Как они называются? – спросила я Патрика.

- Анемоны, - ответил он.

Так я впервые увидела эти простенькие цветы, родственники нашей ветреницы. Немного французского изящества, безупречного вкуса – и их бесхитростная прелесть превратилась в произведение искусства – букет, подаренный Золушке к ее первому балу. С тех пор, натыкаясь взглядом на их нежные лепестки в наших уже совсем европейских цветочных магазинах, я чувствую легкий укол в сердце – как тогда, на бетоне аэропорта Шарль де Голль, в окружении ревущих лайнеров и суетливой толпы путешественников.

Патрик жил в двухкомнатной квартире недалеко от Эйфелевой башни. Его жену звали Паскаль. Элегантная светловолосая женщина, очень похожая на Патрика. Он был женат второй раз.

Когда мы приехали из аэропорта, Паскаль еще была на работе. Патрик предложил немного погулять по их кварталу.

- Пройдемся, пока есть время. Заодно купим сыра к ужину. Вино я приготовил, а вот в сырную лавку нужно зайти.

- В какую лавку? – не поняла я.

- В сырную.

- А что в ней продается кроме сыра? – поинтересовалась я, имея ввиду наши молочные магазины, в которых продается сразу все. А на тот момент – сразу ничего. С полок ленинградских магазинов в то время исчезли даже вечноживые банки со сгущенкой.

Патрик посмотрел на меня с недоумением.

- А что в них может еще продаваться? У нас во Франции столько сортов сыра, сколько дней в году.

Я замерла от неожиданности. Сколько дней в году! Незадолго до моего отлета Задорнов вернулся из США со своими рассказами о тамошней жизни, мгновенно растащенными на цитаты. «У нас не надо мучиться, какой сыр выбрать. Потому что у нас один сорт сыра - сыр!»

Мы прошлись с Патриком по кварталу, купили в крохотной пекарне горячий длинный батон и кусок сыра бри в сырной лавке.

- Тут за углом есть еще один магазинчик, давай и туда заглянем.

- Что будем покупать?

- Камамбер.

- А почему не здесь?

- Туда его возят из другой провинции. У него другой оттенок вкуса.

Вы понимаете? Мало того, что «сколько дней в году», так и еще и оттенки вкуса разные.

Паскаль вернулась с работы вечером. Мы ужинали горячими отбивными, к которым в качестве гарнира прилагалось несколько листиков салата.

- У нас продается около двадцати видов салата, но мы обычно покупаем только три-четыре из них, - объясняла мне Паскаль, когда я помогала накрывать ей на стол.

На десерт – красное вино и пять сортов сыра, нарезанного кубиками, на большой деревянной тарелке. Никакого хлеба вместе с едой – батон был куплен к завтраку. Никакого жира, кроме нескольких капель оливкового масла, смешанных с уксусом, на листьях салата. Лишний вес никому не нужен.

На следующее утро хозяева собрались на работу, а я в город. Патрик выдал мне ключи от квартиры, схему метро и план Парижа.

- Пойдем, я познакомлю тебя с консьержкой. Она должна знать, что ты будешь жить у нас.

Вечером от обилия новых впечатлений я не разглядела подъезд. Патрик сам открывал двери, вызывал лифт, нажимал какие-то кнопки и выключатели. Утром он стал показывать мне все детали. Инструктаж начался прямо от двери квартиры.

- Когда ты войдешь в подъезд, надо включить свет в холле первого этажа и на лестнице. Выключатель – у входной двери. Когда спустимся, я тебе его покажу. Свет будет гореть ровно пять минут. Если за это время ты не успеешь открыть дверь квартиры, его можно включить снова здесь, на лестничной площадке. Вот выключатель – он светится в темноте. Мы экономим электроэнергию. Поехали вниз!

Мы спустились на лифте на первый этаж. Холл сиял чистотой. У стенки стояли кожаные кресла и диван, у окна в большой кадке росла пальма. Консьержка пылесосила ковровую дорожку на лестнице. Патрик познакомил нас и объяснил, что у меня есть ключи – я буду уходить и приходить сама. Вышли на улицу.

- Вот смотри – чтобы открыть дверь в подъезд, нужно нажать вот эту кнопку на стене дома.

На входной двери не было дверной ручки. Совсем. При этом она была закрыта. Ни за что бы не догадалась, что вот эта неприметная кнопка сбоку и есть способ попасть внутрь.

Патрик уехал, а я пошла к метро, размышляя об увиденном. В Ленинграде в это время я жила у Марины, в шестнадцатиэтажном доме 137 серии. Изгаженный лифт, сожженные двери, ведущие на лестничные площадки из лифтовых холлов, расписанные краской и фломастерами стены, выбитые стекла – это была нормальная картина, которую можно было наблюдать практически во всех многоэтажных домах.
Почему? Зачем? По каким причинам люди разрушали и заваливали мусором пространство, в котором протекала их жизнь? Недостаток денег сам по себе не является поводом для того, чтобы создавать вокруг себя помойку. Дом Патрика не был элитным – обычное для Парижа жилье для среднего класса. Контраст между увиденным и тем, что ждало меня дома, был настолько велик, что я даже остановилась, пытаясь объяснить себе причины этих различий. Никаких причин я не нашла. Прав был классик – причина разрухи всегда в головах.

Улица тоже была безупречно чистой. Накануне Патрик предупредил меня о том, что в Париже возникли проблемы с коммунальным хозяйством – бастуют мусорщики. Забастовка, да еще и мусорщиков, для меня была пустым звуком. Как если бы мне сообщили, что ведьмы отменили очередной слет на Лысой горе. Где я, а где те ведьмы. Как и о забастовках, я читала о них только в книжках. Оказалось, что я была не права. На этой самой безупречно чистой улице у каждого дома на полоске газона, идущей вдоль проезжей части, горками лежали черные полиэтиленовые пакеты. Большие, рассчитанные на трехсотлитровый бак, аккуратно завязанные пакеты с мусором.

Представьте нашу помойку, мусор из которой не вывозили хотя бы три дня. Переполненные контейнеры, груды отходов вокруг, запах, мухи, крысы, бомжи – картина, которую видел каждый. И блестящие пакеты, заботливо сложенные на газоне – экологическая катастрофа с точки зрения французов. Жизнь в Париже дала трещину, чего уж там.

Я шла к метро. Мимо меня, сияя вымытым кузовом, проехала маленькая подметальная машина ярко-зеленого цвета. На ее боку белой краской было написано: «Чистота Парижа».

Улица была пустынна. Из-за угла навстречу мне вынырнул человек. Молодой красивый араб был одет в зеленый комбинезон точно такого же цвета, как и проехавшая мимо машина, причем идеально чистый и заботливо отглаженный. На груди у него красовалась такая же надпись про чистоту Парижа. Кепка на голове была такой же зеленой, а в руке он держал метлу. Дворник. Приближаясь, он широко улыбался, показывая белоснежные зубы.

У дворников в Ленинграде не было никакой униформы. Грязные, видавшие виды ватники зимой и обычная одежда, которую донашивали на работе летом. Я, еще не отошедшая от вида подъезда, остолбенела. Вот это молодое, прекрасное, чистое и с голливудской улыбкой – дворник?! Я не верила своим глазам. И последней каплей, которая переполнила чашу, оказалось знаете что? Никогда не догадаетесь. В тон его комбинезона и кепки были подобраны синтетические прутья его метлы!

- Бон жур, мадам, - сказал он, поравнявшись со мной, и улыбнулся еще шире, приподняв кепку над кудрявой головой.

Я улыбнулась ему в ответ, прошла вперед и села на первую же попавшуюся скамейку. Состояние, в котором я находилась, было культурным шоком.

Я еще не видела Парижа, не зашла ни в один музей, не прошлась ни по одному мосту через Сену. Но тот крохотный кусочек чужой жизни, к которому я успела прикоснуться, показал всю пропасть между жизнью здесь и там.

Общество в СССР волновалось. И в прессе, и по телевизору постоянно обсуждался путь, по которому пойдет страна. Пока что перестройка сводилась к ломке традиций и старых моделей. Что именно нужно строить на этих развалинах, не понимал никто. Лозунги о чуждости для России капиталистического пути развития раздавались со всех сторон.

- Не надо спорить, - думала я. – Надо, чтобы каждый гражданин СССР просто посмотрел на то, как тут живут. Хотя бы один раз. Хотя бы одним глазком. И все дискуссии сразу закончатся. Не о чем будет спорить.

Посидев на лавочке, я пошла дальше. В тихом жилом квартале было не много магазинов и салонов. Но они были. Я обнаружила, что понимаю практически все, что написано на вывесках. Кондитерская. Парикмахерская. Книжная лавка. Почта. Это внушало оптимизм. Значит, время на изучение языка я тратила не зря.

В метро я протянула деньги кассиру и сказала: «Билет на неделю». Меня поняли. Конечно, моя речь была не слишком длинной, но это не имело значения – я могла говорить!

Метро в Париже отличалось от метро в Ленинграде очень сильно. Неглубокое залегание, то и дело выходящие на поверхность линии, простой декор станций, мусор на платформах и короткие поезда – всего из пяти вагонов.

- Вагон в середине поезда – это вагон первого класса. Билеты в него стоят дороже, - предупреждал меня Патрик. – Но это правило действует до пяти часов дня. А после пяти все люди у нас равны, - со смехом сделал он политическое обобщение в конце.

Людей в метро было мало, в каждом вагоне – всего несколько человек. Перегоны между остановками были очень короткими – входы в метро в Париже находятся близко друг от друга, практически через каждые 300 метров. Я вошла в вагон. Куда я ехала? В центр. Мне хотелось сначала просто походить по улицам, посмотреть по сторонам. Объявили станцию. Поезд остановился, постоял и поехал дальше. Двери при этом не открылись! На следующей станции они не открылись опять. Я занервничала. Как отсюда выйти? Замуровали, демоны. И от страха не сразу обратила внимание на надпись на каждой двери. Там, где в советском метро обычно пишут «Не прислоняться!», было написано: «Чтобы открыть дверь, нажмите кнопку». Кнопка, на которую нужно было нажимать, находилась тут же, рядом с надписью.

- Какое счастье, что я начала учить язык. – думала я, переведя это ценное указание. – Что бы я тут делала со своим замшелым английским?

Весь день я гуляла по городу. Елисейские поля, Плас де ля Конкорд, сад Тюильри, Вандомский дворец, бульвар Капуцинов – названия звучали, как музыка.

В маленьком переулке я забрела в сувенирный магазинчик. Хозяин, пожилой француз с очками, сдвинутыми на кончик носа, подошел ко мне.

- Gf,,ax,xcmvn&^fgfd%*yheifndc;&? – спросил он меня.

Я хлопала глазами. И гласные, и согласные звуки его речи не совпадали с известными мне звуками ни в русском, ни во французском языке. Я не поняла ни одного слова. Ни одного. Я вообще не поняла, на каком языке он говорит.

- Madame? – пытается добиться от меня ответа хозяин.

Это слово мне знакомо. Все остальное, что он сказал, было больше похоже на пулеметную очередь, чем на человеческую речь. Слишком быстро. Но деваться мне некуда. Уходить просто так я не хотела - надо было хотя бы попытаться договориться. Вы когда-нибудь пробовали уговорить станковый пулемет стрелять помедленнее?

- Месье Пулемет, будьте так любезны, повторите последнюю очередь по цели, только с другой скоростью.

- Спасибо, месье Пулемет, а можно еще медленнее?

- Безмерно благодарна, а совсем по слогам?

Месье Пулемет хочет, но не может. Он создан стрелять, а не кашлять. Но все-таки пытается наступить на горло своей песне. Завязав ствол узлом, со страданием на лице он выплевывает по одной пережеванные пульки.

- Какие сувениры интересуют мадам?

Мадам интересует всякая ерунда. Количество валюты, разрешенное родной державой к вывозу, не оставляет мне возможности серьезно поддержать его бизнес. Купив какую-то мелочь, я выхожу на улицу. Боевое крещение пройдено, и мне уже не страшно.

Вечером я вернулась домой, ухитрившись не заблудиться. Ноги гудели, сил не было. Патрик долго расспрашивал меня о впечатлениях, смеялся, слушая о моих похождениях, давал советы.

- Завтра приходи пораньше. Вечером поедем смотреть шоу.

На следующий день я решила подняться на Эйфелеву башню. Она была совсем недалеко, до нее можно было дойти пешком. На Эйфелевой башне три яруса. На каждый из них нужно покупать отдельный билет, на каждом ярусе – свой лифт. И в кассу, и к лифту стояла огромная очередь. Я поднялась на самый верх. Обзорная площадка была совсем маленькой и, в отличие от площадок на других ярусах, застекленной. Слишком много людей пытались красиво расстаться с жизнью, прыгнув вниз именно отсюда. Как будто смерть может быть красивой.

По всему периметру площадки была приклеена панорамная фотография того, что вы видели через стекло. На ней были указаны стрелочками и подписаны достопримечательности. Дворец инвалидов, Лувр, Университет, Собор Парижской богоматери – с такой высоты они казались игрушками, заботливо выточенными неизвестным кукольником. Холм Монмартр с неуклюжим собором на вершине, лента Сены с многочисленными мостами и дома, дома, дома без конца и края. Под солнцем Париж казался белоснежным. Его фасады строились из местного камня, песчаника или известняка. При взгляде с улицы он кажется светло-серым или кремовым. Но сверху отраженное солнце высветляло поверхность, и город просто сиял, раскинувшись у излучин реки.


Эта фотография взята из интернета, отсюда. В 1990 году у меня не было фотоаппарата.
Все, что я привезла из той поездки - это одно фото, сделанное уличным фотографом за 10
франков, на котором я стою на фоне Люксембургского сада.

Вечером с Патриком и Паскаль мы поехали в город.

- Шоу начинается в семь. Но сначала мы хотим забежать на выставку, - сказал мне Патрик.

- Выставку чего?

- Дизайнерской сантехники. Нам нужно делать ремонт в ванной, надо посмотреть, что сейчас в моде.

Слово «дизайнер» у нас тогда только начало прививаться в обиходе. О каком дизайне можно было говорить в стране тотального дефицита? Что «выбросили» в магазине, то и тебе и дизайн. В моей голове оно еще как-то ассоциировалось с модой, но объединить его в одной фразе со словом «сантехника» мне бы никогда не пришло на ум.

Людей на выставке было множество. Экспонаты не стояли унылыми рядами, а были смонтированы на подиумах внутри как бы ванных комнат – с кафелем на стенах, цветами в горшках и полками, на которых стояли флаконы с шампунем, стаканы для зубных щеток и лежали пушистые полотенца.

Сантехника потрясла мое воображение. Во-первых, она была разноцветной. Голубая, розовая, вишневая, кремовая, зеленая, с растяжками цвета на стенках ванн, а кое-где – с цветами и морскими звездами прямо по поверхности эмали. Цвета и оттенки на любой вкус.

Во-вторых, форма всех этих изделий тоже отличалась от унылых овалов, к которым я привыкла в России. Раковины в виде удивительных цветков, унитаз в форме сердечка, ванна как сложенная в горсть ладонь, ванна как ракушка, в которой Венера с картины Боттичелли движется по поверхности моря. Состояние культурного шока, от которого я и так еще не успела отойти, нахлынуло на меня снова.

Все это можно было купить. Но, судя по выражению лиц посетителей выставки, цены кусались. Патрик смотрел на цифры, хмурился и сокрушенно цокал языком.

- Нам пора, а то опоздаем.

- Ты что-то себе подобрал? – спросила я его.

- Слишком дорого. Потом поищем что-нибудь в другом месте.

Шоу, на которое мы пришли, было выступлением группы мимов. Правда, они еще и пели, танцевали, разыгрывали скетчи. Зал хохотал и взрывался аплодисментами,

- Посмотри на этих людей, ТатьянА, - сказал мне Патрик, показывая на сцену. – Два года назад о них никто не знал. А сегодня они покорили Францию. Теперь они богаты и знамениты.

В его голосе не было зависти, а только глубокое уважение к личностям, которые смогли сделать себя сами.

На следующее утро я опять поехала в центр. Сидя на скамейке на набережной Сены, я смотрела на идущих мимо прохожих.

Девочка в клетчатой юбке ниже колен, в белых гольфах и черных туфлях со шнурками. Под курточкой - белая блузка, жилет в тон юбке и галстук. Это школьная форма. За плечами – яркий ранец. Она идет, держась за руку отца, подпрыгивая от переполняющей ее энергии. Каштановые кудряшки взлетают с плеч и блестящей шоколадной волной ложатся обратно.

Пожилая женщина с худым морщинистым лицом в коротком жакете из тонкого кашемира. Туфли на каблуках и мини-юбка. Улыбается кончиками губ чему-то своему, подставляя лицо мягкому осеннему солнцу. Ветер с реки треплет серебряные пряди ее волос. Походка манекенщины и безупречно прямая спина. Вся она – воплощение женственности, над которой не властно время.

Двое молодых парней – высоких, худых, длинноволосых. Один – в растянутом свитере грубой вязки, другой – в тонкой куртке, с длинным шарфом вокруг шеи и холщовой сумкой через плечо. Хохочут и жестикулируют. Доносится слово «лекция». Это студенты – Сорбонна совсем рядом.

Мужчина в строгом костюме, в руке – толстый портфель. Идет быстрым шагом, важно глядя перед собой, но видно, что ему так и хочется сорваться на бег. Клерк, опаздывающий на встречу с боссом?

Парень с девушкой, глядящие только друг на друга – остальной мир их не интересует. Идут, обнявшись. Останавливаются у парапета и раскуривают одну сигарету на двоих.

Старичок в мягком черном берете, ведущий на поводке маленькую желтую собачку. На шее у него висит транзисторный радиоприемник. Чистый женский голос, вырываясь из динамика, волной накрывает набережную, смешиваясь с ветром и криками чаек. Мелодию подхватывает баритон, полный нежности и печали, повторяет, ведет, умолкает, позволяя выплеснуться чужой страсти, и вступает снова. Диалог любви, игра для двоих, квинтэссенция жизни.

Старичок уходит, унося с собой волшебство музыки. Набережная пустеет. Остается только кружевная тень от каштанов, в кронах которых только начинает пробиваться осенняя желтизна, острый запах воды и нагретые солнцем камни великого города вокруг.

(продолжение следует)</em>

Tags: путешествия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 78 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →