Татьяна (s0no) wrote,
Татьяна
s0no

Categories:

О трудностях перевода, культурном шоке и устрицах с лимоном, или Как я ездила в Париж

Эта история началась в мае 1990 года. Времена были веселыми. На унавоженных практически ничейной собственностью обломках социалистического хозяйства пускало пышные ростки кооперативное движение. Я ушла в новый бизнес одной из первых.

У каждого кооператива была тема, в русло которой направлялись основные усилия. Но в уставах таких организаций были перечислены все мыслимые виды деятельности, и когда подворачивалась возможность заработать на чем-то еще, сообщество выпускало ложноножку и пыталось урвать дополнительных кусок прибыли.

Одним из членов нашей флибустьерской команды был преподаватель, доцент известного в городе института.

- Ребята, к нам едет делегация из Франции, - сказал он однажды. – К нам – в смысле, в институт. Ректор решил попробовать завязать культурные связи, а заодно продать им парочку наших патентов. Будут коммерсанты, пиар-менеджеры и несколько общественных деятелей. Беда в том, что до последнего момента было неизвестно, когда именно они приедут и приедут ли вообще. Сегодня выяснилось, что они прилетают послезавтра. Гостиницу мы им с трудом заказали, но переводчики есть только на дневное время – все заняты с туристическими группами, а аренда автобусов расписана до сентября. Нужно обеспечить экскурсионную программу и прогулки по вечернему городу. Сделайте хоть что-нибудь! Институт оплатит вам усилия по спасению имиджа родной державы.

Мы задумались. К этому времени мы уже бодро ввозили оргтехнику из Финляндии, но выйти на прямые контакты еще и с Францией было не лишним. У нас была небольшая собственная автоколонна. Правда, в ней не было туристических автобусов, но зато человек, руководивший ее работой, знал директоров тех автобаз, в которых они были. В отличие от государственных учреждений, к которым относился институт, мы могли оплачивать аренду наличкой, минуя кассу. Кроме того, у всех нас уже были личные автомобили.

Вопрос был решен за полчаса. Мы подписали договор с институтом и приступили к спасению репутации отчизны.

Спасение оказалось неожиданно приятным занятием. Днем делегация ездила на арендованных автобусах с девочками – выпускницами филфака ЛГУ, а вечером мы загружали французов в свои авто и катали их по Петербургу. Без переводчиков.

Надо сказать, что в детстве я изучала английский язык. В родной спецшколе, начиная с первого класса, мы разучивали наизусть стишки, переводили тексты, писали диктанты. Все дети страны советов росли с верой в то, что знание – сила, неученье – тьма, а интеллигентный человек должен уметь произносить с выражением сакраментальное «to be or not to be». Поэтому мы учили язык.

Но никому даже в голову не приходило, что на нем можно еще и говорить. Разговаривать на английском во времена моего детства было решительно не с кем. Я пошла в первый класс в 1962 году. Еще не прошло и 10 лет со дня смерти Сталина, и железный занавес был незыблем, как Уральский хребет. Встретить на улицах Вильнюса, в котором я тогда жила, англоязычного иностранца было так же невероятно, как встретить разумную амебу с Тау Кита.

В этой школе я проучилась семь лет, что дало мне возможность в университете сдавать пресловутые «тысячи знаков» не напрягаясь, но и никак не увеличивая лингвистический багаж.

Итак, по прошествии двадцати лет после последних реальных занятий языком я сталкиваюсь, наконец, с людьми, которые умеют говорить на английском.

Традиционное «хеллоу» не вызвало у меня затруднений. Какое замечательное слово, а? Несколько звуков, и сразу демонстрируешь представителям мирового капитализма всю свою неисчерпаемую доброжелательность и широту русской души.

- Хеллоу, - радуются французы возможности наладить контакт с представительницей аборигенов.

- Белые ночи – это грандиозно! - с галльской экспрессивностью сообщают они мне, загрузившись в машину вечером.

Я открываю рот и с ужасом обнаруживаю, что в ответ на ум приходит набор слов, большая часть которого принадлежит литовскому языку. В школах его учили параллельно с английским, но на нем мы еще и общались с соседями. Фраза, которую я готова была произнести в ответ, содержала вполне правильную грамматическую конструкцию из английского, набор глаголов из литовского, а в конце у нее почему-то висело любимое выражение моей польскоязычной бабушки «о, матка боска Ченстоховска!»

- Йес, - подумав, отвечаю я французам. – Грандиозно!

- Какой красивый у вас город, - продолжают восхищаться они. Неужели я скажу «нет»?

- Йес, - поддерживаю диалог я. – Очень красивый!

- Сегодня днем нас возили в Эрмитаж, – делятся впечатлениями гости. – Это фантастика!

- Оу, йес, - подтверждаю я, - настоящая фантастика.

- Как вы хорошо говорите по-английски, - восторженно оценивают они мою способность к ведению диалога французы. Экскурсия продолжается.

В составе делегации было 11 человек, возить мне приходилось двух-трех из них. Чаще других в моей машине оказывался Патрик – очень высокий худой француз лет сорока. В своем длинном кашемировом пальто и с артистической стрижкой он был чем-то похож на Жерара Филипа. Патрик был владельцем небольшого рекламного агентства, приезжал в Россию уже не первый раз и был исполнен неистощимой любознательности.

- ТатьянА, - спрашивал он меня, - почему у вас невозможно поймать такси? Почему в гостинице нет горячей воды? Почему никто на улицах не говорит по-английски? Почему в магазинах пустые полки? В них что, сразу во всех делают ремонт?

Продукты в городе были по талонам. Вареная колбаса без запаха и вкуса мяса, сигареты, водка, масло – множество самых ходовых продуктов можно было приобрести, только предъявив заветный клочок бумаги. Как можно было рассказать об этом иностранцу? Какими словами?

Я напрягалась, пытаясь сконструировать фразу из обломков знаний, соблюдая при этом политкорректность, улыбалась, жестикулировала. Общение развивалось бешеными темпами.

Патрик рассказывал мне о Франции, о жене, о своей фирме. Сравнивал Петербург с тем, что он видел в городе во время предыдущего визита пять лет назад. Темные глубины моей памяти волновались, иногда из них, как пузыри болотного газа из трясины, всплывали давно забытые английские слова. И в какой-то момент я поймала себя на том, что совершенно свободно разговариваю с Патриком о кооперативном движении в России. Объясняю тонкости законодательства и реалии нашего бизнеса, элегантно переводя слово «братки» как «mafia». Пусть знает, что у нас тут всего лишь частный случай общемировой проблемы.

Неделя пребывания делегации в Петербурге закончилась быстро. На мой вопрос о том, нужно ли провожать его в аэропорт, Патрик замахал руками: «Не нужно, нас отвезут и посадят в самолет». На прощание он долго тряс мою руку.

- ТатьянА, ты показала мне Петербург, я должен показать тебе Париж! – искренняя благодарность била из него фонтаном.

- Ты мне ничего не должен, - не менее искренне отвечала я ему. Наконец мы расстались, довольные друг другом.

Я не думала, что нам придется когда-нибудь увидеться вновь. Однако не прошло и суток, как мне позвонили.

- Татьяна? – спросил незнакомый женский голос.

- Да, это я.

- Вам звонят из международного аэропорта «Пулково». У нас тут сидит безумный француз, у которого виза кончилась еще вчера, поэтому мы не можем выпустить его из страны просто так. Переводчика у нас нет, по-русски он не говорит, а только тычет нам листок бумаги с вашим именем и номером телефона. Вы можете приехать и помочь нам с ним разобраться?

Ооо! Нарушение паспортно-визового режима в те времена было немалым правонарушением. Схватив сумку с правами и паспортом, я побежала к машине. Ехать мне предстояло через весь город – с проспекта Просвещения. Добралась до Пулково я только через час с лишним. К этому времени все, к счастью, утряслось. Переводчик нашелся, вопрос с визой был улажен и Патрик собирался пройти на регистрацию пассажиров.

- ТатьянА, - ты настоящий друг, - растроганно говорил он мне. – Я приглашаю тебя в Париж. Ты только купи билет, а за все остальное заплачу я. В консульстве у меня друзья, поэтому с визой у тебя не будет проблем.

- Патрик, все не так просто, - объясняла я ему. – Помимо вашей визы, я должна получить разрешение на выезд из страны.

- Да? - удивлялся Патрик. – И что нужно сделать, чтобы ты его получила?

- Подробностей не знаю, - честно отвечала я. – Никогда не была за границей. Но у меня должно быть официальное приглашение.

- Я тебе его пришлю, - пообещал Патрик и, помахав мне рукой, ушел к стойке регистрации.

Конверт, отправленный из Парижа экспресс-почтой, я получила ровно через неделю. В нем на совершенно обычном чистом листе бумаги по-французски было написано примерно следующее. «Я, Патрик Леду, проживающий по такому-то адресу, приглашаю в гости мадам такую-то на 14 дней. Обязуюсь оплатить ее пребывание во Франции». Подпись.

Святая простота! На простом. Листе. Бумаги. Без печатей и подписей должностных лиц! Да кто же поверит в России такому документу?

- Приглашение должно быть заверено, - сообщила я Патрику в ответном письме, не веря в реальность происходящего. 1990 год! Ни я сама, ни кто-либо из моих знакомых никогда не был за границей. Ни разу. Границы только начали приоткрываться. Туристических фирм еще не было. Знакомых, от которых можно было получить вызов, ни у кого не было тоже – откуда им было взяться? Ходили слухи, что некоторым счастливчикам удалось съездить к родственникам. Правда, челноки уже проложили дорогу в Польшу. Но ведь всем известно, что курица – не птица, а Польша – не заграница. А тут сразу – Париж!

Еще через неделю я получила приглашение, в котором подпись Патрика была заверена то ли нотариусом, то ли префектом. Под текстом красовалась большая красивая печать и витиеватая подпись ответственного лица.

Документы на выезд я оформляла в состоянии транса. Загранпаспорт, виза, разрешение ОВИРА на выезд, обмен валюты (строго определенное количество долларов, и только в специальном отделении Сбербанка), авиабилеты – все происходило как в тумане. Но мой ангел, наверное, поддерживал меня под локоть – ни на одном этапе у меня не возникло проблем. Время от времени Патрик писал мне письма.

- Днем мы с женой работаем, поэтому тебе придется ходить по Парижу одной. Ну а вечера мы будем проводить вместе, - написал он мне в одном из посланий.

Я пришла в ужас. Как это – я буду ходить по Парижу одна? Я не умею по нему ходить! Я не говорю по-французски, я не знаю города, я не представляю, как пользоваться их метро и что продают в их магазинах. Это все равно, что попасть в другую галактику. Надо было что-то делать. До поездки оставалось два с половиной месяца, и я решила выучить французский язык. Если я смогу разговаривать с людьми на улицах – не пропаду. Всегда можно кого-нибудь спросить. Я купила самоучитель и открыла книгу. Фонетика. Фраза на самой первой странице  выбила у меня землю из-под ног. «Ни одна гласная во французском языке не совпадает по звучанию с аналогичной гласной русского языка». Приехали. А с чем же она совпадает? Лингафонных курсов в продаже не было. Да и магнитофона, на котором можно было бы слушать пленки, у меня не было тоже. Я жила на съемной квартире, не обремененная никаким имуществом. Нужно было искать преподавателя. Через девочек-переводчиц, с которыми я познакомилась, работая с делегацией, я нашла учителя. Им оказался молодой человек с неевропейским именем Федя. Обеспечив меня правильными учебниками, Федя ставил мне произношение и давал домашние задания. Мы занимались у него дома по три академических часа два раза в неделю.

Avoir, dire, être, faire – зубрила я после работы неправильные глаголы.

- Хорошо, очень хорошо, - внушал мне уверенность в себе Федя. – К следующему занятию выучите вот эту табличку и сделайте упражнения с 15 по 27.

- Так много? – хваталась за голову я.

- У вас мало времени, - строго напоминал Федя.

Défaire, refaire, falloir, pleuvoir.

- Опишите, что вы видите вокруг. Перечислите числительные от 1 до 100. Спросите меня, как пройти к метро.

Ouvrir, couvrir, offrir, souffrir.

- К понедельнику – упражнения с 52 по 71. И еще из другой книжки – перевести на французский вот этот текст.

Attendre, défendre, descendre, dépendre.

- Сегодня – новое правило грамматики, - продолжает Федя.

Какие могут быть правила в языке, в котором все самые употребительные глаголы правилам не подчиняются? Голова пухнет, строчки, составленные из незнакомых слов, прогрызают мозг, как караван гусениц, каждая из которых отхватывает крохотный кусочек.

Через две недели после начала занятий я сломала зуб. Нет, занятия не имели отношения к поломке. Просто так совпало. Пришлось выкраивать время еще и на стоматолога. Зуб находился на самом видном месте – резец, верхняя двойка. Надо было принимать срочные меры – с таким дефектом открывать рот было невозможно. Наращивать зубы еще не умели. Металлокерамика только-только стала появляться в частных кабинетах. Я пришла к доктору.

- Зуб надо обтачивать. Коронку сделаем через 10 дней.

- А как я буду ходить все это время? – ужаснулась я.

- Мы вам сделаем временную, пластмассовую. На десять дней вам ее хватит, а там поставим постоянную.

Dormir, partir, mentir, sentir.

- Грассируем, грассируем. – поправляет Федя мое произношение.

И тут, то ли от вибрации всей полости рта, то ли от плохого клея, временная коронка отделяется от зуба и падает мне на колени. Дождавшись, пока Федя отвернется, я пытаюсь приладить ее на место.

Lire, élire , plaire, taire.

Коронка падет снова.

- Чем это вы все время там сорите? – спрашивает наблюдательный Федя.

- Сею зубы дракона, - мрачно шучу я.

Conduire, construire, détruire, cuire.

- Мне этого никогда не выучить, - жалуюсь я Феде.

- Невозможно выучить язык за два месяца, - пожимает плечами он. – Ваша задача – освоить его настолько, чтобы вас понимали французы. И не надо ничего бояться. Вот представьте, как разговаривают по-русски грузины. «Ыдет адын дэвушка». Вы же понимаете, что они при этом хотят сказать? Если вы чего–то не помните, говорите как эти грузины. Только в Париже.

Ох, лучше бы он не приводил этот пример! Я моментально представила, как я стою у подножья Эйфелевой башни. Под носом у меня колосятся густые черные усы, с темечка свисают края необъятной кепки-аэродрома. Протягивая руки к бегущим мимо французам, я скалюсь беззубым ртом и почему-то жалобно говорю голосом Кисы Воробьянинова: «Же не манж па сис жур».

- С вами все хорошо? – с тревогой спрашивает Федя, глядя в мое изменившееся лицо. – Может быть, закончим на сегодня занятие?

Еще раз насорив напоследок коронкой, я уезжаю домой. Через две недели на 124-м километре Киевского шоссе на скорости около ста километров на мокром асфальте меня заносит в лоб идущему навстречу пятитонному ЗИЛу. От машины не осталось ничего. Кузов сложился гармошкой, двигатель вошел в салон. Единственным местом, не пострадавшим при столкновении, было водительское сидение. Этого не могло быть, но я осталась жива. У меня было сотрясение мозга, травма переносицы и несколько ссадин на лице. Я лежала в больнице, считала дни и читала учебники, которые привезли мне друзья.

Venir, devenir, tenir, obtenir.

- Танечка, Вам нельзя напрягаться, - ужасался лечивший меня старенький доктор-невропатолог. – Спрячьте это немедленно!

Я учила французский. Времени почти не оставалось. Выписавшись из больницы, я продолжала занятия, но время летело быстрее, чем я запоминала слова.

Закончился июль, прошел август, началась осень. Рано или поздно, но день, которого вы так ждете, наступает. 17 сентября я улетела в Париж.

(продолжение здесь, здесь и здесь)

Tags: путешествия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 37 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →