Татьяна (s0no) wrote,
Татьяна
s0no

О черном пуделе, или О собаке, которая не хотела быть просто собакой

Январь 1997  – сентябрь 2006 года

Холодным январским вечером 1997 года я приехала в гости к подруге. Войдя в подъезд, я услышала странные звуки. За дверью, отделяющей лифтовый холл от лестничной площадки первого этажа, выла собака. Такого я не слышала никогда в жизни. Это был ужас, вселенская скорбь, безнадежность, выливавшиеся в непрерывном взмывающем вверх крещендо, через секунды падающем вниз в жалобном коротком плаче и взлетающем снова и снова.

Открыв дверь, я вошла на площадку. У дверей стояли двое – молодая девушка, прижимающая к себе пакет с батоном и перьями зеленого лука, завернутыми в полиэтилен, и полная пожилая женщина с большой сумкой через плечо, на которой желтыми буквами было написано слово «Почта». По площадке метался большой черный пудель, время от времени бросаясь на обитую дерматином дверь в квартиру. Остро пахло псиной. Говорят, что собаки не потеют, что у них нет потовых желез. Может быть, они не потеют от жары. Эта собака была мокрой от страха. От нее пахло отчаяньем и бедой.

Не знаю, что было написано у меня на лице, но тетечка-почтальон попятилась от меня назад и, покачав головой, сказала: «Это не мы. Мы пришли, он уже выл».

- А где хозяин? – спросила я. – Его что, домой не пускают?

- Мы звонили в дверь, - пояснила девушка, – вышел мужчина, сказал, что это не их собака. У них другая, ее выводили погулять, а пудель во дворе к ним привязался и теперь просится в дом.

Я молчала. Мне не нужна была собака. У меня были проблемы с работой и жильем. Но повернуться и уйти я не могла. Пудель продолжал выть. Несмотря на аккуратную стрижку и ухоженную шерсть, он был без ошейника.

- Собака! – обратилась я к нему.

Пудель выл, повернувшись ко мне. Его трясло мелкой дрожью.

- Хватит выть. Пойдем, - открыв дверь, я кивнула на нее головой.

Увидев мой жест, пудель замолчал мгновенно. Тишина упала на лестничную площадку как ватное одеяло. Одним прыжком он оказался у моей левой ноги и засеменил рядом, не отрывая взгляда от моего лица. В подъехавший лифт он вошел вместе со мной и вышел из него на этаже, где жила моя подруга, прижимаясь к моим джинсам.

Собака моей подруги, Чара, всегда относилась ко мне хорошо. Обычно она радостно встречала меня у двери и весь вечер сидела, положив голову на мои ноги. Но в этот раз я пришла не одна. Увидев пуделя, стоящего у моих ног, Чара застыла, а потом с низким рычанием показала клыки. Пудель коротко зарычал в ответ. Он был на чужой территории и чувствовал себя неуверенно, но давать себя в обиду был не намерен. Через несколько минут стало понятно, что посиделок с чаем не получится. Собаки явно не могли найти общего языка. Успокоить их мы так и не смогли. Пришлось собираться домой.

- Пойдем уже, чудовище, - сказала я пуделю, и мы вышли на улицу.

- Понимаешь, собака, - начала я переговоры. – У меня совершенно нет времени и сил, чтобы с тобой возиться. Я могу выделить тебе коврик и обеспечить миску с кормом, но мне некогда с тобой гулять и некогда тебя воспитывать.

Пудель внимательно слушал, наклонив вправо голову с мягкими ушами.

- Я возьму тебя с собой, если ты будешь выгуливать себя сам и вообще будешь вести себя хорошо.

- Гав, - коротко сказал пудель и вильнул обрубком хвоста.

Договор между нами был заключен.

Подойдя к машине, я открыла заднюю дверцу. Собака уверенно прыгнула в салон, сев на коврик за водительским креслом. Она явно знала, что такое машина, и знала, где ее место.

Войдя в мою квартиру, пудель оббежал все углы, знакомясь с запахами.

- Что это? – изумленно спросил сын, когда мокрый черный нос ткнулся ему под локоть.

- Это пудель, - объяснила я, невинно глядя на ребенка.

- Я вижу, что не такса. Откуда он взялся?

- Сам пришел. Хочет у нас жить.

- А как его зовут?

- Спрашивала. Не отвечает, - призналась я.

- Мда, - хмыкнул сын. – Все у нас есть, только пуделя не хватало. Теперь и пудель нашелся. Неизвестного происхождения.

- Давай лучше придумаем ему имя, - попыталась сменить тему я.

- Артемон, - ехидно предложил сын.

- Сам ты Дуремар, - парировала я. Почему-то мне показалось обидным это кукольное невзаправдашнее имя для такой живой и настоящей собаки.

Вспоминая известные нам собачьи клички, мы громко произносили их вслух и внимательно наблюдали за пуделем. Ни на одну из них он не обратил внимания. Угадать имя не удалось. Надо было выбирать новое. Через полчаса мы сошлись на простом классическом пуделином имени – Чарли.

Мы сели ужинать. Собака устроилась у моих ног, положив голову на лапы. Рассказывая о том, как прошел день, сын увлекся и резко взмахнул рукой перед моим лицом. Пес отреагировал мгновенно. Приподнявшись, он зарычал и, приподняв верхнюю губу, показал сыну клыки. Ребенку было 17 лет, и он был выше меня на полголовы.

- Вот сволочь! – возмутился сын. – Только появился, а уже характер показывает.

Услышав начало фразы, Чарли замолчал и заинтересованно посмотрел на нас.

Сын покачал головой.

- Мать, - сказал он. – Собака, которая из сотен слов, сказанных нами за вечер, опознала всего два – «пудель» и «сволочь» – наводит на размышления. Он не потерялся. Его выгнали. Жить с ним в одной квартире будет невозможно.

Я промолчала. Ошейника на собаке не было. Нечаянно заблудиться, оторвавшись от хозяина, спустившего его с поводка, пудель не мог.

- Ну что ж, - продолжил сын. – Ты его привела, теперь это твоя собака.

Поужинав, я вошла в свою комнату, закрыв за собой дверь. Через секунду дверь вздрогнула, приняв на себя удар 20 килограммов живого веса. Чарли не хотел выпускать меня из виду. Два дня он ходил за мной по квартире, не давая мне закрыться в ванной или в туалете. Как только я исчезала из его поля зрения, он тут же решал, что я бросила его так же, как предыдущие хозяева. На третий день он понял, что я не растворюсь в воздухе, и успокоился, поверив, что у него снова есть дом.

Несколько дней мы ходили гулять вместе. На прогулках Чарли вел себя миролюбиво и спокойно. Он игнорировал людей и кошек, избегал крупных собак, а к маленьким подходил познакомиться, приветливо виляя хвостом.

Наш дом находился в обособленном жилом массиве, зажатом со всех сторон промышленными предприятиями. Назывался этот район красноречиво – Волкова деревня. Он был застроен двухэтажными коттеджами, построенными немецкими военнопленными на месте бывшего кладбища. Во многих домах ступеньки на лестницах были вырезаны из могильных плит. Кое-где на ступеньках сохранились остатки вырезанных крестов и фамилий. Район был тихим и очень зеленым.

Мы с Чарли обошли его вдоль и поперек. На третий день я вышла с ним на улицу и присела на скамейке около дома. Чарли нырнул в кусты, и через несколько минут я потеряла его из вида. Через полчаса он пришел сам, ткнулся в меня носом и побежал в подъезд. На следующий день я не стала выходить на улицу, а просто открыла ему дверь. Чарли начал гулять один. Он выполнял условия нашего договора. Возвращаясь, он коротко лаял у входа в подъезд, и я выходила, чтобы впустить его внутрь.

Привыкнув к новому дому, Чарли стал выстраивать свою табель о рангах. Я была для него главой стаи. Следующим в рейтинге шел он. Дети занимали позицию ниже, причем с большим отрывом – их номер был шестнадцатым. Или двадцать пятым. Мои друзья, часто бывавшие у нас в доме, как члены стаи не рассматривались вовсе. Их рейтинг мог быть выражен разве что мнимым числом. Им разрешалось гладить Чарли, а также угощать его вкусными кусочками со стола.

- Какая у тебя добрая собака! – говорили мне наивные гости. – Всех любит.

Чарли любил их не больше, чем султан – раба с опахалом. Он позволял доставлять себе удовольствие.

У меня Чарли никогда не клянчил еду – это было бесполезно. Но когда я садилась есть, он неизменно сидел рядом, косил ореховым глазом и ждал. По молчаливому уговору ему доставался последний кусочек. Не важно, что это было – корочка хлеба или капустный лист из салата. Это была не еда, это был символ, подтверждение нашей с ним дружбы.

- Мы с тобой – одной крови, - говорили его глаза, когда он аккуратно брал кусочек с моей ладони.

В октябре мы переехали в центр Петербурга.. Я привезла Чарли в новую квартиру и пошла помогать носить вещи. У собаки началась истерика. Он метался между грузчиками, подбегал ко мне, заглядывал в глаза, рвался в мою машину, выл, лаял и мешал всем. После того, как на него наступил грузчик и чуть не уронил прямо на него шкаф, я привязала Чарли к батарее. Вой усилился. На лестничную клетку вышла соседка и, уперев руку в бок, грозно спросила: «Кто здесь мучает собаку?»

Чарли мучался от неизвестности. Дом, к которому он привык, снова исчез. Новое место пугало его незнакомыми запахами, шумом, суетой и непонятным будущим.

Через несколько дней он привык к квартире. Знакомая подстилка и миска были символом стабильности.

Мы ходили гулять вместе. Обошли весь квартал, проложили дорожку в ближайший садик, где окрестные собаки выгуливали своих хозяев. Выучили все подворотни и проходные дворы. Через неделю Чарли стал ходить на прогулки сам. Иногда он возвращался быстро, иногда уходил на несколько часов. Вернувшись, коротко лаял под дверью. Бывало, что вместо лая раздавался звонок в дверь. Глазка в двери у меня не было, я спрашивала: «Кто?». Голос отвечал: «Собака». Соседи по лестнице вносили свой вклад в нашу семейную жизнь.

Через несколько месяцев по кварталу поползли слухи о том, что в 32-м доме живет собака, которая гуляет сама по себе, умеет стучать в дверь и, кажется, отвечает по телефону почти человеческим голосом. Чарли превращался в городскую легенду.

А в августе Чарли заболел. В ветлечебнице мы сделали рентгеновский снимок.

- Пневмония, - поставил диагноз врач. - Кроме того, эмфизема легких и расширение сердца. Аритмия. Сердце может остановиться в любой момент.

По единодушному заключению знакомых кинологов и ветврачей, на момент появления в нашем доме Чарли было не менее шести лет. Скорее даже, шесть с половиной. Пневмония случилась примерно через полтора года. Значит, ему было всего около восьми.

- Доктор, - сказала я. – Пневмонию я понять могу. Но откуда эмфизема? Аритмия? Собака еще совсем не старая.

- Возможно, это последствия стресса. У вашей собаки были стрессы?

Я вспомнила, как мы познакомились с Чарли. У моей собаки стрессов было более чем достаточно.

- Пневмония тяжелая, двусторонняя, - продолжал доктор. - Сердце очень слабое. Ваша собака умирает. Будем лечить?

- Будем, - упрямо сказала я. – Пока дышит, будем лечить.

Антибиотики, витамины, камфара подкожно – мы выполнили все предписания врача, и Чарли пошел на поправку. Он был очень слаб и с трудом ходил по квартире.

Прошла осень, потом бесконечная питерская зима. Весной, когда сошел снег, мы начали ездить за город, но долго Чарли гулять не мог. Обогнав меня на десяток метров, он ложился на тропинке и ждал, пока я подойду. Потом делал очередной бросок вперед и опять ложился. Его мучила одышка. Мы ездили в лес каждую неделю, и к середине лета Чарли пришел в себя. Он носился по лесу, жевал какую-то траву, катался по земле, обнюхивал мышиные норки, метил кусты и выглядел как молодая, полная сил собака.

Осенью он заболел опять.

- Лептоспироз в тяжелой форме. Сердце никуда не годится. Собака умирает, - сочувственно сказала мне ветврач, посмотрев результат анализа крови. – Будете усыплять?

- Пока дышит, будем лечить.

Чарли действительно умирал. Он уже не мог вставать, отнялись задние лапы. Опять антибиотики, витамины, опять запах камфары, плывущий по дому. Десять инъекций в день, горсть таблеток – мы делали все, что могли. Через три дня Чарли стало лучше. Через неделю он вышел во двор на своих ногах.

- Невероятно, - сказала доктор, когда я привезла к ней Чарли. – Если животное хочет жить, медицина бессильна.

Весной начались походы в лес и продолжались до самой зимы. Больше Чарли практически не болел.

Жизнь продолжалась. Через год я, наконец, сделала ремонт в квартире. Были поставлены стеклопакеты, куплена новая мебель. Я пресекала попытки Чарли тайком выспаться на моей кровати. При мне он никогда не позволял себе такого безобразия, но стоило нам уйти, как кровать начинала притягивать его к себе магнитом. Ограничить доступ в комнаты было непросто. Чарли умел открывать двери в любую сторону. Не научился поворачивать он только круглые ручки. Именно их я и поставила на все двери комнат. В распоряжении Чарли остался немаленький коридор и кухня. Через неделю все круглые ручки несли на себе следы собачьих зубов. Снова и снова Чарли пытался решить эту задачу. Задача не решалась. Жизненное пространство расширить не удалось.

Тогда он изменил постановку вопроса. В кухне была дверь, ведущая на балкон. Стеклопакет он научился открывать быстро. Зажав ручку в пасти, он отводил ее вбок до щелчка, потом тянул створку на себя.

Однажды, когда нас не было дома, он настежь распахнул балкон и целый день лаял на весь двор-колодец. Вечером на меня посыпались жалобы соседей.

- Не выпускайте больше собаку, - просила женщина из соседнего подъезда. – У нас маленький ребенок не мог заснуть из-за ее лая.

Объяснить, что собака выпускает себя сама, было трудно – мне никто не верил. В конце концов, я взяла отвертку и, вывернув два винта, сняла ручку с балконной двери. Балкон был надежно закрыт.

На следующий день я вернулась с работы поздно. Чарли не встретил меня, как обычно, в прихожей. Он сидел, забившись под мою кровать, пространство под которой годилось разве что для кошки. Кажется, уходя, я забыла закрыть дверь в свою комнату. Пройдя по квартире, я схватилась за голову. Все занавески лежали на полу, содранные с крючков. В моей комнате тяжелые шторы потянули за собой карниз. Падая с трехметровой высоты, он снес на пол половину цветочных горшков, стоявших на подоконнике. Высыпавшаяся из горшков земля собачьими лапами была разнесена по всей квартире. На кухне в углу у меня рос маленький зимний садик. Половина цветов была поломана, остальные лишились значительной части листьев. В ванной пластиковая занавеска была изодрана в клочья. Чарли начал говорить со мной с позиций силы.

Вытащив собаку из-под кровати, я отшлепала его веником. Это было не больно, но унизительно. Чарли сопротивлялся, рычал и злобно хватал веник зубами.

К вечеру беспорядок был ликвидирован, а на следующий день занавески снова лежали на полу вместе с цветочными горшками.

- Мать, эту сволочь пора наказать, - требовал от меня сын. – От твоего веника ему не холодно и не жарко.

Я вздыхала, думала, смотрела на Чарли, который демонстративно поворачивался ко мне спиной, и не могла принять решение.

- Понимаешь, сынок, - наконец сказала я. – Сломать можно любого. И собаку, и человека – было бы желание. Но зачем тебе собака с сорванной психикой? Чарли давно не щенок. У него сложившиеся взгляды на жизнь. Он – полноправный член стаи, а ему отвели место изгоя. По крайней мере, он так воспринял закрытые двери всех комнат. Об этом он сообщил нам доступным ему способом. Звездные войны мне в квартире не нужны. Я с ним договорюсь.

Со следующего дня, уходя из дома, я оставляла дверь в свою комнату открытой. На кровать я накидывала старое покрывало. Отныне Чарли разрешалось на нем лежать в мое отсутствие. В доме воцарился покой.

Ел Чарли все, кроме помидоров и свеклы. Однажды на глазах у моей приятельницы, последовательницы Кришны, он съел кочан капусты.

- Боже мой, - сказала она в изумлении, - какая потрясающая собака! Вегетарианец! Наверно, в следующей жизни он хочет воплотиться человеком.

Она ошибалась. Мясо он ел за милую душу. С этим у нас проблем не было.

Проблемы были с другим – с шерстью. Когда Чарли появился в нашем доме, он был коротко пострижен. «Штанов» на нем не было, но на голове красовалась аккуратная пуделиная «шапочка». Через несколько месяцев шерсть на нем отросла. Карие глаза стали невидны за длинной челкой. Я представления не имела о том, как надо стричь пуделей, и для начала решила укоротить волосы над глазами. Подозвав к себе Чарли, я взяла ножницы. Увидев их у меня в руках, Чарли замер, потом, медленно согнув ноги, прижался к полу и прикрыл голову передними лапами, пытаясь стать невидимым. Казалось, если бы он мог, то изменил бы цвет шкуры, слившись с клетчатым линолеумом.

- Чарли, ты что? – удивилась я. – Давай уберем челку, тебе же ничего не видно.

Чарли начал отползать назад. Судя по всему, он хорошо знал, что такое ножницы, и не собирался вступать с ними в контакт. Я подошла и попыталась отрезать прядь. Чарли зарычал и прихватил зубами мою руку. Стричься он не желал.

Вечером мы попытались постричь его вдвоем с сыном. С собакой случилась истерика. Чарли бился, кусался, вырывался из рук. Прошло еще две недели. Собаку пора было стричь – густая волнистая шерсть уже не расчесывалась, повиснув колтунами на ляжках.

«Наверное, мы делаем что-то неправильно», - решила я и набрала номер, указанный в газетном объявлении в разделе «стрижка собак». На следующий день я повезла Чарли на стрижку на дом к парикмахеру.

- Тяжелый случай, - процедила сквозь зубы мастер, глядя на свалявшуюся шерсть собаки.

Случай был гораздо тяжелее, чем она могла предположить. Пришлось призвать на помощь ее мужа, профессионального инструктора по служебному собаководству, который на наше счастье оказался дома. Три с половиной часа мы втроем пытались справиться с Чарли и его шерстью. Мы, конечно, победили, но собака была в полуобморочном состоянии.

Без шерсти Чарли оказался неожиданно толстым.

- Сколько раз в день вы кормите свою собаку? – спросила меня парикмахер.

- Два, - честно отрапортовала я. – А что, много?

- Вашу собаку надо перевести на трехразовое питание. В понедельник, среду и пятницу.

С этого дня я кормила его один раз в день. Чарли сбросил лишний вес и приобрел летящую легкую походку. Проблемы со стрижкой остались. Я возила его к парикмахеру еще несколько раз. Потом он заболел, обнаружились проблемы с сердцем, и подвергать собаку такому стрессу стало страшно. В конце концов мы стали приглашать на дом знакомую девушку – ветврача. Она колола Чарли небольшую дозу снотворного, он становился спокойнее, и мы в шесть рук и в три пары ножниц быстро стригли его с головы до ног.

Прошло восемь лет. Чарли постарел. В шерсти появились седые волосы. Живые лукавые глаза стали тусклыми, походка – деревянной. В 2005 году вместе с Чарли я переехала на дачу. Солнце и зелень сотворили чудо – Чарли помолодел, его глаза опять заблестели, уменьшилась одышка. Но при этом у него изменилось поведение – городская собака, всю жизнь переходившая улицу по правилам дорожного движения, стала бросаться на проезжающие автомобили. Особенную ненависть у него вызывали машины темного цвета.

poudie1
Это Чарли.

Он погиб в сентябре 2006, отброшенный в сторону колесом черного джипа, разворачивавшегося у нашего дома.

С тех пор прошло немало времени. У меня давно живет другая собака – восточно-европейский пес, красавец и умница, выросший из толстого забавного щенка.

Но иногда, перекусив на бегу, отвлекаясь на бесконечные телефонные звонки и мелодичное звяканье электронной почты, я подхожу к столу, чтобы убрать посуду, и замираю, глядя на свою пустую тарелку, на краю которой лежит последний кусочек. Кусочек для Чарли.

Tags: мои звери
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 44 comments