Татьяна (s0no) wrote,
Татьяна
s0no

Про дачу, или как все начиналось.

Спасибо всем, поздравившим меня с днем рождения. Честно говоря, не ожидала услышать так много теплых слов. Я очень рада, что у меня столько друзей.

Сегодня я начинаю обещанную серию постов про дачу. Вместо предисловия - несколько фотографий.



Это - мой участок в том виде, в котором он мне достался. Снимок сделан в августе 2004 года. Недостроенный сруб баньки стоял на заросшем бурьяном и мелким кустарником лугу.



А это - то же место через три с небольшим года. Дом, в котором я живу.

Под катом еще несколько фотографий, сделанных в июне 2008 года.





Это альпийская горка перед домом крупным планом. Она практически не требует прополки, полива и подкормки. На ней всегда что-нибудь цветет с середины мая до самого снега, а хвойные растения придают ей декоративность даже зимой.



Это пруд с водопадом, в котором можно купаться в жару.



На насыпной террасе - фруктовый сад. Деревья в нем еще крохотные - посажены осенью 2006. Бордюр вдоль подпорной стенки на самом деле - клубничная грядка. Она, как и альпийская горка, тоже не требует прополки. На заднем плане - хозблок.
Кроме этого, у меня есть много ягодных кустов и огородик с пряными травами - мятой, базиликом, укропом, рукколой и другими.
Для того, чтобы поддерживать участок в 20 соток в том состоянии, которое вы видите, одному человеку нужно всего полтора дня в неделю. Если у вас несколько членов семьи, например, три, готовых принимать участие в рабском сельском труде, это время нужно разделить на всех. Получится всего полдня. А что же делать остальное время? Вы не поверите, чем занимаются некоторые извращенцы на даче – они отдыхают!
Эти три года были наполнены огромным количеством труда, несчетным множеством ошибок и разочарований, зря потраченными деньгами и, конечно, радостью достижений и открытий. Пройдите этот путь шаг за шагом вместе со мной, избегая моих ошибок, - и добейтесь большего!


Ну а ниже - собственно, сам пост. Правда, я как-то уж совсем издалека начала. Ну да ладно.

* * *

Я – горожанка до мозга костей. Родилась в Тбилиси, выросла в Вильнюсе, училась в Москве, и вот уже больше 20 лет живу в Петербурге – столичная штучка, ага! Город – моя стихия.


Я чувствую ритм его дыхания, люблю толпы в переходах метро, роскошные витрины модных магазинов, и качающиеся от ветра ветви в скверах, струи дождя, барабанящие по крышам, и потоки машин, летящие по проспектам. Это всегда было моей жизнью, и я никогда не мечтала ни о какой другой.

Но годы шли, накапливалась усталость. Работа высасывала силы, здоровье уже требовало внимания. Суета толпы начинала утомлять, бесконечные питерские туманы давили, и даже автомобили – моя вечная любовь, казались гигантским тромбом в узких улицах центра.

Хотелось покоя и солнца. Все чаще по выходным я брала собаку и уезжала в лес. Мы забирались в чащи, бродили по узким лесным тропинкам, сидели на берегах лесных озер. Иногда попадали под внезапно налетевший ливень, иногда мерзли от неожиданно изменившейся погоды. Но этих коротких вылазок, да и то в теплое время года, не хватало. Я все чаще думала о том, что хорошо бы иметь маленький домик где-нибудь за городом. Надо честно признаться, что я представления не имела, что такое деревенская жизнь. У меня никогда не было бабушки, жившей в избушке с резными наличниками, с хлопотливыми курами во дворе и огородом с зарослями малины. У моих родителей не было садового участка – он появился гораздо позже, через много лет после моего переезда в другой город. С загородным бытом я сталкивалась всего три раза в жизни.



Мое первое знакомство с деревней состоялось в раннем детстве. Мне было 6 лет, когда мои родители сняли комнату в деревне на все лето, куда и отправили нас с бабушкой и братом.

Хозяйка, крепкая светловолосая литовка по имени Дана, целый день пропадала на работе в колхозе. В ее отсутствие нам с братом – ему было два с половиной года - запрещалось ходить в огород и приближаться к загородке, за которой на пыльной земле лежало несколько свиней. Однажды братец поскользнулся на мокрой после дождя глине и упал в лужу. Выкарабкавшись на сушу, он подошел к загону и, растопырив ладошки, гордо сказал: «Швыня, швыня, мотли, какой я глязный!» «Швыня» одобрительно кивала головой. Ей явно нравился маленький человечек, в таком юном возрасте научившийся понимать толк в жизненных удовольствиях.

Большой красный петух, знаменитый на всю деревню своим зловредным характером, караулил нас у крыльца и атаковал из засады как ястреб - мягкое место приходилось прикрывать любыми подручными материалами.

Других детей в соседних домах не было. Бабушка занималась хозяйством – готовила еду на летней кухне и стирала нашу одежду. Мы с братом были предоставлены сами себе. В большой избе было просторно и жарко. Пылинки плясали в солнечных лучах. В углу нудно, как осенняя муха, бубнил радиоприемник. Телевизоров тогда не было даже в городе, а уж в деревне и подавно. Книги мои родители привезти в деревню не посчитали нужным. Делать было решительно нечего.

Прямо за домом начиналась опушка соснового леса. Иногда мы с бабушкой ходили собирать чернику. Дома ее раскладывали по глиняным мискам и заливали густым парным молоком. В лесу пахло хвоей, земляникой и июльским разнотравьем.

Главным воспоминанием об этом деревенском отдыхе осталось ощущение огромной, тупой, непреходящей скуки.



Вторая моя встреча с сельским хозяйством произошла уже во вполне взрослом возрасте – мне было 17. Нас, вчерашних абитуриентов, перед занятиями на первом курсе послали на картошку. Современная молодежь, наверное, даже не знает, что это такое. Так вот, в стране, где 30% населения (в отличие от 3% в США) работало в сельском хозяйстве, на полях не хватало рабочих рук. Поэтому, когда начиналась пресловутая «битва за урожай» (везде в мире урожай просто собирали, а у нас за него всегда шла битва), в колхозы бросались дополнительные силы – студенты, инженеры и научные сотрудники – все слои населения закрывали эту амбразуру своими отравленными городским смогом щуплыми телами.

Сбор картошки, большая часть которой потом все равно сгнивала на овощебазах, считался более важным занятием, чем получение знаний в лучшем университете Советского Союза – МГУ.

Нас, свежеиспеченных студентов в количестве 35 человек, загрузили в автобус около общежития и привезли в колхоз. Вокруг, куда только доставал взгляд, простиралось картофельное поле. После городского пейзажа с его вертикалями стен и ломаными плоскостями крыш эта картина порождала легкое головокружение и антинаучную мысль о том, что земля все-таки скорее плоская, чем наоборот. Хотелось добраться до края этой тарелки и, наклонившись вниз, посмотреть, что же все-таки является точкой опоры – киты с мозолями на натруженных спинах или черепаха с панцирем, треснувшим от давления неподъемной ноши.

Никакой деревни в обозримой близости видно не было. Посреди поля стоял большой барак, недалеко от него – сарайчик.

- Здесь вы будете жить, - махнув рукой в сторону барака, сказал нам представитель колхоза, маленький человечек в галифе и кургузом пыльном пиджаке, с лицом, морщинистым как печеное яблоко и таким же коричневым.

- Готовить будете сами – вон на той кухне, - он показал на сарайчик.- Продукты в погребе.

И уехал на тарахтящей полуторке за край горизонта.

Наш руководитель от университета, щуплый сутулый ботаник аспирант Матвей Львович, вопросительно посмотрел на наши помятые от долгой дороги лица и тела.

- Желающие поработать поварами есть? – спросил он.

Вызвались четыре девушки. Остальные должны были работать на рабских плантациях полях. Работы в поле было две – на комбайне и за ним. Если вам скажут, что самые изощренные пыточных дел мастера жили в Китае – не верьте. Специалисты высшей категории, оставшиеся безымянными скромные изобретатели главного пыточного станка всех времен и народов работали в советском институте, проектировавшем картофелеуборочные комбайны. Это устройство, напоминавшее очертаниями гигантскую матку из фильма «Чужой», ползло по полю, подрезая стальными челюстями ряд с кустами картофеля, отбрасывая в сторону ботву и засасывая в свое лязгающее и воющее нутро клубни вперемешку с комьями земли.

Рабы-земляне студенты, стоящие на спине этого чудища, склонившись над лентой транспортера, на которую бесконечным потоком вываливалась эта смесь, должны были ее сортировать: клубни – отдельно, комья земли – отдельно. При этом высота ленты транспортера была рассчитана на пигмеев – человек обычного роста должен был стоять, согнувшись буквой «зю». Через час напряженная поясница начинала отзываться на каждое движение тупой болью. Через три часа боль становилась сильной. К концу дня распрямиться было невозможно. От бесконечного потока, ползущего перед глазами, начинала кружиться голова.

Лето 1972 года было аномально жарким. Вокруг Москвы горели торфяники, сизый дым стлался даже в метро. Сентябрь принял эстафету – на градуснике в тени было около +30. Комбайн двигался в облаке густой пыли. Пыль была везде – в воздухе, на лице, во рту, она лезла в глаза, густым слоем липла к мокрым от пота спинам и покрывала волосы пушистым платком. Не помогали ни респираторы, ни защитные очки. Тело чесалось от грязи. Водопровода в бараке не было. Вернувшись с поля, мы обливались водой из ведер, которой тоже не хватало – одну цистерну на 35 человек нам привозили два раза в неделю. Через несколько дней кому-то в голову пришла идея работать в ватнике – их нам выдали как спецодежду. Ватник защищал от пыли тело и, как ни странно, в нем было не так жарко, как под прямыми лучами солнца. Но в целом ситуацию это не изменило.

Работа на борозде за комбайном была ничем не лучше. Задача состояла в подбирании картошки, оставшейся после прохода чудо-техники на поле. Та же пыль и жара, монотонное ползание по полю в согнутом состоянии, тяжелые ведра, которые нужно было таскать к стоящим на краю пашни мешкам – начало пути к вершинам науки пролегало через чистилище.

Работа выматывала. Мы не высыпались, и всегда хотелось есть. Как выяснилось буквально на второй день нашего пребывания в деревне, наши повара, бойкие девочки, готовить не умели. То, что нам предлагалось в качестве обеда, назвать едой было нельзя. Мое терпение лопнуло через неделю, когда в качестве закуски нам предложили по куску соленой селедки с вареной картошкой. Начав есть, я с удивлением обнаружила, что вилка в селедку не втыкается. Причина была простой – селедку забыли почистить и порезали вместе с кожей. Вы когда-нибудь пробовали чистить кусок селедки? Особенно если из всех столовых приборов у вас только одна алюминиевая вилка? Взяв тарелку в руки, я подошла к окну раздачи.

- Наташечка, - ласково сказала я девочке, взявшейся нас кормить, - ты Ваньку Жукова помнишь?

Наташечка напряглась. В глазах ее мелькали лихорадочно перелистываемые страницы телефонной книжки в поисках буквы «ж».

- Ваньку, который писал письмо на деревню дедушке, - на всякий случай уточнила я.

- А что? – настороженно спросила Наташечка.

- Ты помнишь, за что хозяйка ему рыбьей мордой в харю тыкала?

Наташечка молчала. Я всегда считала, что хорошее классическое образование может иметь весьма практическую пользу, причем в самых неожиданных случаях.

- Чтобы он запомнил, что кожу с рыбы всегда снимают с головы. Впрочем, вы вообще забыли, что у рыбы есть кожа, - сказала я и сунула тарелку ей в руки.

Селедка оказалась последней каплей не только для меня. К вечеру на корабле созрел бунт. Двадцать здоровых молодых мужиков, большинство из которых поступило в университет уже после армии, поголодав неделю, потребовали сменить команду на камбузе. Матвей Львович, похлопотав лицом, задал вопрос о добровольцах снова, изменив формулировку: «Есть желающие работать на кухне, умеющие готовить?»

Все молчали. Но кто-то же должен был это делать! В конце-концов вперед вышли трое – Ира-большая, Ира-маленькая и я. Ира-большая – крупная темноволосая хохлушка из Киева, старший ребенок из многодетной семьи, с малых лет помогала матери во всем. Приготовить обед и накормить младших с детства входило в ее ежедневные обязанности.

Ира-маленькая – хрупкая русая девочка - умела готовить, потому что ее мать работала шеф-поваром в ресторане, и учила дочь профессиональным секретам. Где училась я, не спрашивайте. В прошлой жизни. Впервые встав к плите в 15 лет, чтобы подменить заболевшую бабушку, я поняла, что знаю, что именно я должна делать. Суп, тушеное мясо, запеченная рыба, котлеты и пироги – ничто не вызывало у меня трудностей. При этом я никогда не пробовала еду во время приготовления. Мне было достаточно ее понюхать, чтобы понять, что именно нужно добавить для полноты букета – ложку сметаны в соус, пару горошин перца или сахара на кончике чайной ложки.

На следующий день в 5.30 утра мы приступили к новым обязанностям. Завтрак начинался в 8. Проведя ревизию продуктов в погребе, мы ужаснулись. Продукты почти кончились. Была крупа, молоко и яйца. В рваных мешках лежали остатки свеклы, моркови и капусты. Вместо мяса к обеду впору было подавать кости – полуобглоданный скелет коровы являлся главным стратегическим запасом. Переглянувшись, мы решили приготовить на завтрак кашу и яичницу – времени обдумывать меню не было. Основным средством производства на кухне была дровяная плита, сложенная из кирпичей. Ира большая, набрав поленьев, стала разжигать огонь. Огонь разгорелся, но из многочисленных щелей между кирпичами пополз дым. Стало нечем дышать. Глаза слезились.

- Как они тут работали целую неделю? - удивилась Ира-маленькая. – Это ж газовая камера, а не кухня.

С завтраком мы справились. В 8.30 все уехали на поле. До обеда оставалось три с половиной часа. Мы устроили военный совет.

- Продуктов нет, да только кому это интересно? – сокрушалась Ира-большая. - Ох, девки, выгонят нас отсюда, и неделю ждать не будут.

- Кости есть, но мясо на них до обеда не нарастет, - печально констатировала я.

Но голь на выдумки хитра, ага! Послав Иру-маленькую в ближайший овраг за глиной – замазать щели в печке, мы с Ирой-большой поставили варить кости в большой кастрюле и сели чистить картошку. Сварив густой бульон, мы вытащили из него кости и соскребли с них остатки мяса. На бульоне был приготовлен ароматный борщ, а остатки мяса были перекручены на старой ручной мясорубке с тупым ножом и стали основой второго блюда – макаронов по-флотски. Мяса не хватало. Кости уже сияли могильной белизной, соскоблить с них что-либо еще было невозможно. Показывать народу голые макароны было страшно.

- Бульон для соуса у нас есть, запах мяса у макарон будет. Крутим через мясорубку черный хлеб, - дала команду Ира-маленькая.

Знание хитростей общепита начало приносить пользу.

Перемолотый черный хлеб, с виду неотличимый от кусочков мясного фарша, был перемешан с макаронами.

- А говорили, что мяса нет, - удивлялись наши мальчики, приехавшие на обед, глядя в тарелки с макаронами по-флотски.

Обед прошел на ура. Огромная кастрюля борща была быстро вычерпана до дна, его даже не хватило для желающих получить вторую добавку. Макароны благоухали, щедро политые чесночным соусом, и тоже ушли мгновенно. Весь остаток месяца мы провели на кухне. Делали вареники на 35 человек, фаршированную картошку, пекли запеканки и блины, тушили голубцы и, чертыхаясь, крутили мясо на котлеты. Апофеозом всей нашей деятельности было варенье.

- Девчонки, сладенького ничего нет? – спрашивали нас ребята, вернувшиеся с поля.

- Только мешок сахара, - отвечали мы.

Когда вопросы стали ежедневными, мы решили сварить варенье. Сады в окрестных колхозах ломились от яблок и груш, но все наши просьбы привести хоть мешок падалиц кончались ничем. Матвей Ильич то ли боялся колхозного начальства, то ли плевать на нас хотел, но яблок мы так и не увидели.

- Варенье можно варить не только из фруктов, - сказала Ира-большая, имеющая самый большой жизненный опыт. – Распрекрасное варенье можно сварить из морковки.

Для меня это было новостью. На следующий день мы начистили два ведра морковки и порезали ее тонкими кружочками. Сваренная в сахарном сиропе, она приобрела прозрачность и новый оттенок вкуса – густые капли сиропа отчетливо пахли айвой. Единственным недостатком было то, что варенье казалось слишком сладким – туда не помешало бы добавить лимонов или хотя бы лимонной кислоты. Но ничего этого у нас не было. Но и в таком виде «варенье из айвы» принесло нам горячую благодарность всего замученного жизнью коллектива.

Трудно сказать, какая работа была легче - на поле или на кухне. Вечный цейтнот, нехватка продуктов, пышущая жаром печка (а на улице +30 в тени), которая вдобавок постоянно грозила развалиться, огромные кастрюли с кипятком, которые мы втроем еле сдвигали с места, бесконечное количество ведер с водой - все нужно было мыть - тарелки, сковородки, овощи, столы и полы в столовой - жизнь не казалась нам медом.

Поездка на картошку закончилась, и в памяти осталось ощущение пыли, грязи и нечеловеческой усталости от каторжного труда.



Мое третье столкновение с деревенским бытом произошло благодаря моей второй бабушке.
(продолжение следует)


Tags: дача
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments